.

*

На исходе полудня
в стрекочущий воздух печной
с головой зарываешься,
словно в косматую шкуру.
Пахнет мускусом, потом,
немного — звериной мочой,
и палёной травой,
чернобурой.

Тёплый ветер обхватишь —
а в нём колтуны да репьи,
смоляные потёки
и сгустки древесного клея,
и на каждом из них
спотыкаются пальцы твои,
соловея.

Тут же щебеты, трески,
ворчание сонных собак,
и возня воробьёв,
и щекотка невнятного зова,
с первых лепетов детских
прилипшего к нёбу, но так
и не ставшего словом.

.
*

.
За пределами слов — несмолкающий летний галдёж,
брызги пёстрых шумов, то и дело колеблющих створки
незакрытых окон, и какая-то нежная дрожь
убеждает тебя, еле слышно зудя на подкорке:
мол, уверуешь в них без оглядки и без оговорки —
и тогда к чистоте,
словно к новому детству, придёшь.

Там надкрылья жуков, забродивший черешневый сок,
леденцовые стёклышки, фантики с липкой изнанкой,
там рассыпаны тайны, как топот мальчишеских ног
по бетонным ступенькам, облитым густой серебрянкой
пропылённого света —

и все они сложатся вновь
в целокупную быль, в исполинское гибкое тело
разморённого бога,
от собственных щедрых даров
захмелевшего сладко,
покрывшего лоб загорелый
повиликой, плющом,
и сиренью, и мятой, и чем-то душистым и белым,
не расцветшим ещё.

.

*

Чем-то белым, душистым,
невиданным прежде, и вот
расцвести пожелавшим, —
совсем как в июне цветёт
в палисадниках жимолость
и под окном медуница, —
жизнь казалась и кажется:

словно бы издалека,
с шепотком ветерка,
иногда до ноздрей доносился
аромат настоящего,
скрытого тайной пока,

остальное — фантомы,
ночные древесные тени
во дворах полусонных,
сплетения предвосхищений
и предчувствий блаженных.

— Наутро, — земля говорит, —
я приду обновлённой,
с букетами свежих созвучий. —

Так земля говорит,
и от этой надежды летучей
не отучит печаль
и отчаянье не отлучит:
в летнем буйстве дремучем
душа человека стоит

и почти что навзрыд
обещающий воздух вдыхает,
от шмелиного гуда
пьянеет, и верит, и ждёт,
что какое-то чудо
сейчас расцветёт, расцветёт,

расцветает.

.