.
.

Собираясь уйти, заглядишься в окно,
залюбуешься бездной знакомой,
и полюбишь свой век за себя самого,
за изъяны свои и надломы,
за постылую хилость коленей и рук,
за пустыни внутри и пустыни вокруг,
где шмели и капустницы пляшут
у подножий расшатанных башен.

Ах, расти же теперь из чего не желал,
узнавай примирившимся оком
эти охристый свет и воздушный крахмал,
или сурик трамвайного бока,
механический город, мирок заводной;
а ещё – отражённое мутной водой,
полыхает в глазах вавилонца
сыроватое серое солнце.

Зачарованный шествием сонных дымов,
копошеньем народов, ветшаньем домов
и неистовством сорных растений,
ты стоишь у ступней исполинских богов,
слабосильный божок-неврастеник,

и не знаешь, на что твоя смертность годна,
отчего просияли твои времена,
как лучи за стеклом закопчённым,
и зачем пустота непомерно нежна,
непомерно щедра к обречённым.