.

.

Странным, окольным путём, но судьба моя вышла сюда
и показала
то, чем я стану когда-нибудь. То, что всегда
зыбко мерцало
в лучших надеждах моих. Замирало у каждой двери
на карауле.
Так, как могу, и несу этот отсвет внутри
(в страхе: могу ли?)

Сегодня и я говорю, —
по площадям распыляясь, вливаясь в порталы и ниши,—
полубеззвучно, как если бы тот, кто услышит,
меньше чем в метре шагал.
Я ему говорю:

“Здравствуй, мой Аттик. Мне сыздавна памятно всё
в городе нашем и общем, где сходятся мирные толпы
к форуму Нервы, и пене сухого прибоя
камни подобны: касаться их — словно в объятьях,
страстью испытанных, спать; и листва упоённая льнёт
к Тибру зелёному.”

“Здесь же всевластный Эрот
страшную рану нанёс мне, и где ни пройду я —
скользкими кляксами крови пятнаю булыжник и мрамор.
Впрочем, никто не заметит: здесь пятен таких — мириады.
Столько же слёзных речей, обращённых к тебе и твоим,
плещется в воздухе здешнем.”

“Неполных две тысячи лет
эра от нас уходила, да так и осталась в проёме
вполоборота стоять: и покинуть нас ей не по силам,
и возвратиться нельзя. Мы клянём её, мы призываем,
суетно машем руками, — она улыбается нам,
только тепло излучая.”

“Под пристальным взглядом её
я допиваю свой кофе, курю, и роняю себе на одежду
столбики светлого пепла; их ветер сладчайший сметает,
пахнущий дальней грозой, тростниками речными,
и расписной штукатуркой, и дымчатым сумраком склепа,
столько вместившего вздохов и трепетов жизни,
что и сегодня ты, Аттик, живее меня.”

.