.

.

Таким ты и останешься: глядящим в минувший вечер, в полдень предстоящий, в пролёт проспекта, в марево пути, слегка склонившим голову, как будто на долгую и сладкую минуту почти остановившимся, почти

задумавшимся – но на самом деле несущимся во славе и в дыму к далёкой вехе, к выстраданной цели, смеющимся – но только потому,

что знаешь, как бесценна и ничтожна, как призрачна история твоя, бесплотная, но кем-то непреложным разлитая по ясным и надёжным вместилищам и руслам бытия –

по рынкам, пустырям, автовокзалам, ячейкам дней, извилинам забот; пылящая по летним перевалам, владеющая всем, что растеряла, она шутя в объятии несёт отцветших лет соломенные груды.

Прищуришься – и хлынет ниоткуда
прозрачно-золотой водоворот:
вчерашний ливень, зной позавчерашний,
сутулая фигура двойника
в истёртой до бесцветности рубашке
с белеющими у воротника
разводами впитавшегося пота;
каких-то комнат впадины и гроты,
какие-то лоскутья и флажки,
горчащая на ощупь терракота
уже чужой, но памятной руки,
и снова даль, просвеченная солнцем,
где жизнь твоя давнишняя видна
до жилки, до стежка, до волоконца
развёрнутого ветром полотна.

Всё явлено; видение нелживо,
ушедшее и сгинувшее – живо,
смотри: за поворотом, за спиной,
за розово-лазурной пеленой,
светящейся!.. – Нет, всё-таки в глазницах,
в пульсирующей бездне черепной.

Взметает прах дневная колесница,
земля рябит узорчатым ковром,
туманится, – и взмыленные кони
обводят, распалённые погоней,
за кругом круг, воздушный ипподром,

и ты летишь, почти что постигая
искусство уходить, не иссякая,
как этот мир, – озноба и тепла
двойной порыв, попутный и возвратный,
прощай и здравствуй, отповедь и клятва,
глоток и жажда, ропот и хвала.

.

.