.
.

Так она приказала мне: выйди и встань
над пожаром дневной панорамы.
Здесь и воздух, и свет — сплошь рубцовая ткань,
вековые и свежие шрамы
от снарядов и пуль.
Пыльно-алый июль
обходил оскудевшее царство,
налетал суховей — и на коже моей
за ожогом ожог рубцевался.

И в оранжевой хмари, за дымным ковром,
на изнанке притихшего слуха
клекотала война, улюлюкал погром
и гнусаво бубнила разруха,
оправляя своё
жестяное рваньё. —
Но, как будто самой преисподней
отражая напор, с обступающих гор
надвигались бесплотные сотни

изнурённых солдат и поджарых коней
с медальонами зноя на сбруе.
И нельзя было жить, не завидуя ей,
и касаться её, не ревнуя, —
этой скрытной страны,
где последние сны
человеческих славы и воли,
как прилежный резец и распухший рубец,
прокалённую землю вспороли.