.

.

Это даже не речь, а навязчивость, как заикание.
Не попытка, а пытка: беспомощно шамкая ртом,
или мир удержать, или в нём удержаться. Хоть капельку,
но сберечь на потом

от земли прояснившейся, словно впервые увиденной,
и от сказочных снов,
дозревающих втайне, как мячик, под шкаф закатившийся,

там, где мы вырастали, — в ячейках стандартных домов,
в инкубаторах светлых, цементных термитниках с выходом
на широкий проспект и с персидской глазурью за окнами.

Сколько лет ни пройдёт —
будешь снова и снова входить в свою детскую комнату,
и потягивать спину, проснувшись от птичьего гомона,
и собачьи ромашки разыгрывать в нечет и чёт,

и морозец осенний, как ранец, носить за плечом.
А попробуй сказать — получается вздор, пустословица,
и похоже на правду, но правда твоя ни при чём.

И от этого власть её только прочнее становится.
Запредельности.

Магии.

Добродетельной, ветреной сводницы
между веком и вечностью, глаз изумлённых миганием
и спокойствием камня в траве.

Ей, в пробелах живущей, дворянке прозрачных кровей
(дождевой, и воздушной,
но прежде всего — световодной),

недосказанность — пища, и немощность наша — питьё:
золотое, хмелящее. Сладкое, но с благородной
суховатой горчинкой.

— Амброзия в кубке её.

.