.

.

Прежде освобождения — холодок
из приоткрытой форточки, тень в прихожей,
долго не унимающийся гудок
автомобиля позднего. Всё, что может
сердце оцепеневшее растревожить
вскользь и неосязаемо.
Вышел срок —
и в тесноте повеяло горькой волей,
словно лежишь, подстреленный, в чистом поле,
или на мокрой палубе корабля,
связанный, но плывущий — и смотришь слепо
в память свою, где тает на фоне неба
пёрышком прорисованная земля.

 

Чудится, что проходят учителя
мимо, не удостаивая ни словом:
каждый непоправимо разочарован,
но, что ещё прискорбнее, не сердит;
следом за ними купно бредут и розно
пращуры — от морщинистых, низкорослых
богатырей до девушек-нереид, —
и, наконец, твой собственный первообраз
выйдет к тебе,
как йодистый бриз приморский
дует в лицо, — и тихо заговорит.

 

— Вот тебе основание: мир простой,
с плотью твоей сопрягшийся втихомолку —
хоть бы жужжанье лапмы, когда без толку
книги мусолишь, прочтённые раз по сто,
или постель истерзанная, где только
глыба твоей бессонницы холостой
и оставляет вмятины.
Сплошь в осколках,
сыплется жизнь на смертного — но постой
о замогильном спрашивать.
Я сквозь щёлку
в створке ворот подсматривал:

 

за другой
их стороной и того не найдётся. Там ни
моря не будет, ни ветви тебе, ни камня,
ни геометрии даже с её дугой
или отрезком,
но разве что запах пряный —
тёмно-лиловый, сонный, предгрозовой,
как от набрякшей почвы, когда ноздрями
втянешь туманный воздух. И тот сухой,
праведный, подвизающийся в бурьяне
где-нибудь на окраине городской.

 

Здешние вещи пой. Через них и боги
нашим зрачкам являются — блеск и дым,
зарево в перспективе автодороги,
серое с напылением золотым,
мускулы титанические и жилы
жадных корней, истоптанный суходол
разбороздивших.
— Щиплет глаза, как мыло,
еле заметный радужный ореол,
землю окутавший: скорбь обо всём, что было,
или любви, чей день ещё не пришёл,
сполох опережающий.

 

Проблеск ранний.
Бьющее сквозь материю напролом
тайны предвосхищение. — Ты изранен
ради победы завтрашней, под окном
нетерпеливо мнущейся.
И не то что
я тебя утешаю надеждой пошлой,
но таковы законы: припомни сам,
перед восходом солнца на полминуты
твердь обмякает, будто бы мячик сдутый,
чтобы упруже выгнуться к небесам.

 

В поисках равносложий и полногласий,
в щедром бытописании скудных лет
ты из отчизны вырастешь, как из ясель,
из языка родного на общий свет
выступишь, пехотинец в льняной кирасе
и с копьецом шутейным.
Но дальше — нет:
с миром ты не расстанешься. Да и что ты
можешь, как не засматриваться в пустоты
между телами атомов и планет.

 

Медленно поворачиваются сферы,
мутные и мерцающие внутри.
Медленно облетают календари
передвижные праздники нашей эры:
летних дождей пришествие.
Въезд зари
в спящий район, просвистанный стылым ветром.
Первый сквозняк апреля, вносящий в дом
лёгкий озноб и свежесть лимонной цедры.
Пыль обновлённых улиц под каблуком.

 

Там, где тебе не справиться с центробежной
силой своей предельности, — вновь и вновь
некто тебя подхватывает и держит.

Вот он грядёт — стремительно, как в кино,
с лирой своей гремящей.
На круп дельфиний
душу твою беспомощную подымет —
и через миг очнёшься на берегу,
морщась и улыбаясь одновременно:
точно как в детстве, когда расшибал колено,
не разглядевший рытвины на бегу.

.

.