.

Нечто великое здесь мне явилось, как будто
лязг отдалённого боя и заговор смутный
крови древнейшей, себя опознавшей впервые,
глухо свистящей свои имена корневые,
полузабытые:
истина, доблесть, родство.

Круто вздымалась земля, и какая-то грозная сила
в жилах бугрилась, глаза мне лазурью слепила,
охрой меня осыпала.
В горнило расплавленной дали
падали чёрные глыбы, и что они мне грохотали,
что рокотали мне? —
Слышалось только одно:

после Эллады вознесшейся, после отцветшего Рима
эта осталась, последняя. Ветер её нелюдимый,
речь абразивная,
свет её, замкнутый в кельи
гротов базальтовых,
сброшенный в волчьи ущелья,
стынущий в сини, над складками жёлтых плато;

окаменевший, запёкшийся бурым и красным,
свет нестерпимый, простёртый до русла Аракса;
дальше слова обрываются, явь иссякает,
цокот копыт утихает,
дальше — песчаное варево, пыль костяная
и — ничего моего.

.

.