.

.

I

.
Там, где некогда обитало солнце
Где погода прояснялась девичьим взором
Пока от миндальной встряски белел снегопадом ветер
Где сияли всадники на верхушках трав

Где звенела сбруя на удалом платане
И развёрнутый хлопал флаг с высоты по земле и водам
Где оружие не ложилось на спины гнётом
Но весь труд небесный
И весь мир светился, будто бы капля влаги
На рассвете, у горы в ногах —

Там теперь вырастает тень, как от стона Бога.

Там теперь тревога скрючилась и рукой костлявой
За цветком цветок срывает с себя и гасит
В глубине ущелий остановились реки
От нехватки радости мёртвыми пали песни;
Утёсы, монахи со смёрзшимися волосами,
Разрезают молча безлюдие как просвиру.

В самый мозг зима впивается. Скоро вспыхнет
Здесь беда какая-то. Загрубела шерсть лошадиных гор.
Наверху стервятники бьются за крошки неба.

.

II

Беспокойство теперь всплывает из мутных вод
Подпалённый листвою ветер
Пыль свою сдувает как можно дальше
Плод свои выплёвывает семена
Зарывает камни свои земля
Страх копает нору и прячется в ней бегом
Между тем как из-за кустов небесных
Вой волчицы облачной
Рассыпает по шкуре поля мурашек бурю
А поверху стелет стелет снега снега
Безысходные
А потом идёт раздувая ноздри в голодный дол
А потом людей толкает сказать друг другу:
Огонь и меч!

Для того кто первый с мечом и огнём придёт
Здесь беда и вспыхнет. Пусть не отчаивается крест —
Лишь бы только фиалки вдали от него молились!

.

III

Ночь была для них ещё одним горьким днём
Расплавляли сталь они и жевали землю
Их Господь пах порохом и шкурой мула

Что ни залп — то гибель верхом на ветре
Что ни залп — солдат, улыбающийся в лицо
Самой смерти — и пусть судьба говорит, что хочет.

Только вдруг промахнулся миг и что было сил
В самый лоб швырнул железным осколком солнцу!
Дальномеры, бинокли, мины — всё побледнело!

Запросто словно бязь разорвался ветер!
Запросто словно лёгкие вздулись камни!
Покатилась каска влево от головы…

На мгновение содрогнулись коренья в почве
После дым рассеялся. Робкой поступью день пошёл
Заговаривать беснование подземелий

Ночь же вскинулась, как придавленная гадюка
Ненадолго смерть в зубах его замерла —
А затем всего, до ногтей поблёкших, заполонила!

.

IV

Теперь лежит он на опалённой своей шинели
С застывшим порывом ветра на волосах
С веточкой забытья за левым ухом
Похожий на сад, откуда прогнали птиц
Похожий на песню, которую тьмой заткнули
На ангельские часы, что вдруг сломались
Ресницы едва шепнули «Пока, ребята»
И затем — окаменелое изумленье.

Чёрные столетия вкруг него
Скелетами псов облаивают безмолвие
И дни, в голубок мраморных превратившись,
Прислушиваются к лаю
Но улыбка дотла сгорела и природа оцепенела
Но никто во вселенной целой не услышал последних криков
И вселенная опустела от последних предсмертных криков

Под пятью лесными кедрами
Вместо свечек
Лежит он на опалённой своей шинели.
Пустая каска, смешана с грязью кровь
Недолепленная рука под бок подмята
И меж бровей —
Колодец горький, крохотный, след пальца самой
Судьбы его:
Горький, крохотный, чёрно-красный,
Колодец, где остывает память!

О! Не смотрите, о, не смотрите туда, отку—
Туда, откуда вылилась жизнь его. Говорить не смей—
Говорить не смейте, как улетучился дым мечты
Так один лишь миг  Так один
Так один лишь миг отступился от всех других —
И вечное солнце на раз отреклось от мира!

.

V

Солнце, скажи: не ты ли казалось вечным?
Птица, не ты ли порхала секундой счастья?
Свет, не ты ли блистал бесстрашием перед тучей?
И ты, палисадник, оркестр цветочный
И ты, курчавый корень, свирель магнолий!
Так, как дерево встряхивается под ливнем
И пустое тело чернеет от тяжкой доли
И безумца хлещут кнуты метели
И два глаза переполняют слёзы —
За что? — прокричит орёл, — где теперь богатырь?
И за ним все орлята хором: где богатырь теперь?
За что? — мать сквозь стоны спросит, — где мой сынок?
И за ней все матери спросят: где их дитя?
За что? — говорит товарищ, — Где братец мой?
И за ним все товарищи спросят: где младший наш?
Схватят снег руками — а он лихорадкой жжёт
Прикоснутся рукой к руке — а она как лёд
Укусят краюху хлеба — и кровь сочится
Вдаль посмотрят на небо — там черно
За что за что за что не теплеет смерть
За что такой нечестивый хлеб
И за что небеса такие там, где вчера обитало солнце!

.

VI

Он был славным парнем. В день, когда он родился,
Склонились фракийские горы, и стало видно,
Как сияют колосья нив на плечах у суши.
Склонились фракийские горы и поплевали трижды:
На лоб ему, на макушку ему, на плач его.
С руками могучими, следом пришли ромеи
И его спеленали северными ветрами…
А затем побежали дни, соревнуясь в метанье камня,
Верхом на своих кобылках загарцевали,
А затем Стримоны утренние помчались,
И цыганочки-анемоны звенели всюду;
Наконец, явились с самого края света
Пастухи морские — и стадо ветрил погнали
В те места, где вздыхал мучительно грот подводный
Где утёс огромный весь заходился стоном!

Он был крепким парнем:
По ночам в обнимку с померанцевыми девчатами
Он пятнал огромные платья звёзд
Было столько страсти в его нутре,
Что с глотком вина он выпивал всю землю
И плясал с невестами-ивами, всеми сразу,
До зари, ему на волосы свет плескавшей.
И заря его заставала с распахнутыми руками,
В седле из двух тонких веток, скребущим солнце
И раскрашивающим соцветья
Или ласково бормочущим баю-баю
Малышам-совятам, всю ночь не спавшим…
А, что за терпкий чабер его дыханье
Что за карта гордости его грудь нагая
Где свобода буйствовала и море…

Он был храбрым парнем.
С тусклым золотом пуговиц, с пистолетом,
С ветром мужественным в походке
И с блестящей каской, мишенью верной
(Как же просто они попали в самый мозг,
Отродясь не знававший злобы)
Со своими солдатами справа-слева
И с отмщеньем несправедливости впереди —
— По огню беззаконий ответный огонь, огонь! —
И с кровавой раной между бровей.

Громыхнули цепи албанских гор
И снега свои растопили, чтобы омыть
Его тело, разбитый штормом корабль зари
Его губы, ненасвистевшегося птенца
Его руки, безлюдные площади пустоты
Громыхнули цепи албанских гор
Не заплакали.
Что им плакать?
Храбрецом он был!

.

(…)

.

XI

Те, кто содеял зло — потому что застила
Их глаза тоска — уходили шатаясь прочь
Потому что тоску им застил
Беспросветный ужас, таяли в чёрной туче
Отступать! И теперь уже без крыльев на голове
Отступать! И теперь уже без гвоздей на пятках
Туда, где море срывает платье с виноградников и вулканов
На поля отчизны своей обратно под серп луны
Отступать! В края, где пальцы, борзым подобно,
Чуют плоть, и где не более длится буря,
Чем жасмин белоснежный расцветов женских!

Те, кто зло содеял — растаяли в чёрной туче
За спиной у них не было ельников, вод студёных
Жизни с мясом ягнячьим, вином и выстрелом, с хворостиной, с крестом древесным
Деда не было из дубравы и ветров гневных
На часах стоявшего по восемнадцать суток
С горечью во взгляде.
В чёрной туче они растаяли — за спиной их не было
Дядьки с брандера, батьки-морского волка
Матери, убивавшей своей рукою
Или бабки матери что заголивши грудь
Отдалась танцуя освобожденью Смерти!

Те, кто зло содеял — растаяли в чёрной туче
Но другой, кто встретил зло на пути небесном,
Поднимается ввысь теперь: одинокий и весь в сиянии!

.

XII

Походкой утренней ввысь по растущей зелени
Поднимается он, одинокий и весь в сиянии…

Цветы кивают ему, девчонки с повадкой мальчика,
Голосами звонкими с ним говорят, на ветру туманными,
Деревья влюблённые разом все к нему наклоняются
Со своими гнёздами, запрятанными подмышку,
С ветвями, обмакнутыми в жидкое масло солнца
Чудо — какое чудо низёхонько у земли!
Народы белые лемехом голубым распахивают поля
В глубине искрятся холмов ряды
И чуть глубже — мечты нежданные гор весенних!

Поднимается он, одинокий и весь в сиянии,
Так напившись света, что виднеется сердце в его груди
Виднеется за облаками истиннейший Олимп
И вокруг по воздуху льётся хвала товарищей…
Нынче грёза быстрей трепещет, чем пульс в крови
К берегам тропинок дикие звери сходятся
И рычат, и смотрят, как если бы говорили
Мир велик воистину
Исполин, балующий своих деток

Звонят вдалеке колокола хрустальные
Завтра, завтра, — звенят они, — Пасхи небесной день!

.

XIII

Звонят вдалеке колокола хрустальные ―
Говорят о том, кто сгорел на подъёме жизни
Как пчела в тимьяновом кипятке
О заре, задохшейся в земляной груди
Возвещая новый светозарный день
О частичке, вспыхнувшей и погасшей в разуме
В миг, когда послышался пули свист
И рыдая вспорхнула к небу куропатка-албаночка!
Говорят о том, кто оплакать-то не успел
Горе тёмное, к жизни Страсть,
Что вздымалась в нём, когда ветер крепчал вдали
И на балках забытых мельниц кричали птицы
Говорят о женщинах, песню дикую выпивавших
У окна стоявших сжимая платки в руках
Говорят о женщинах, что отчаяние отчаяли
Ожидая знамений чёрных у края поля
А потом подковы громкие у ворот
Говорят о горячей неласканной голове его
О больших глазах его, в которые жизнь вошла
До того глубоко, что уже никогда не выйдет!

.

XIV

Нынче грёза ещё быстрее в крови трепещет
Самый верный час во вселенной пробил:
Свобода
Сквозь потёмки эллины путь указывают:
СВОБОДА
О тебе от радости прослезится солнце

В брызгах радуг суша ныряет в воду
Корабли по лугам плывут под полными парусами
И чистейшие девушки
Голышом несутся через зрачки мужей
И невинность из-за изгороди зовёт:
Ребята! Ведь не будет в мире земли прекраснее!..

Самый верный час во вселенной пробил!

Походкой утренней по растущей зелени
Поднимается он всё выше;
Нынче страсти вокруг сияют, что были прежде
Затеряны в одиночестве греха:
Все — соседи его души, пламенеют страсти.
Его птицы приветствуют — он их зовёт сестрицами
Его люди окликнут — он их зовёт товарищами
«Птицы, милые, слышите: здесь кончается гибель!
Товарищи, милые, слышите: здесь новая жизнь начинается!»
Красоты небесной изморозь блещет на волосах его

Звонят вдалеке колокола хрустальные
Завтра, завтра, завтра: Божией Пасхи день!

.

1945.