.

.

Est enim vis et natura quaedam,
quae tum observatis longo tempore significationibus,
tum aliquo instinctu inflatuque divino futura praenuntiat.

.

.

Что я подлинно знаю —
приходит из праха и в прах
возвращается сразу, коснувшись ресниц второпях,
но во внятную фразу связаться едва успевая.

Так нередко бывает:

хоть бы даже в минуты, когда я автобуса жду,
или вдоль пустыря, где навалены серые сваи,
тороплюсь в магазин, или что-нибудь ем на ходу,
или уличный кофе себе покупаю

(из окошка бистро, за которым повисла ленца
монотонного будня, и тени разбавлены плавким
голубым полумраком, и только рука продавца,
мне стакан протянувшая, быстро мелькнёт над прилавком,
но не врежется в память, а спрячется в дальнюю папку
где-то в пыльном архиве судьбы многотомной моей), —

или просто курю у каких-то случайных дверей.

Чуть прищуришь глаза — и потянутся нити цветные
к сердцевинам вещей.

 

И тогда, как астролог, беззвучно читающий скрытое,
в черноте различающий мускулы, лица и волосы
(у царя Ориона, по водам ходящего, — медные,
у Персея — примятые шлемом, от пота сырые), —

или, лучше сказать, как неопытный
ученик при авгуре, впервые
обмеряющий посохом небо и облачным тучным стадам
имена нарекающий сбивчивым шёпотом, —

начинает мой взгляд что-то трудное, что-то огромное
разбирать по складам.

 

Сверху вниз для начала:
оттуда, где грозно и ровно
наше главное светится, —
к трубам, антеннам и кровлям,
просмолённым столбам
и древесным нахохленным кронам,
к семафорам, заборам, постылым рекламным щитам, —
и до тощего грунта, покрытого щебнем крошёным.

А потом — поперёк: по шлагбаумам и проводам,
параллельно бордюрам, согласно потоку проспекта
и дорожной разметке, —
по следу прозрачной оси,
за пределы стремящейся.

После, немного скосив
распалившийся взор, или голову мягко склоняя
то направо, то влево, — другое заметишь вблизи:
хоть изнанку цветка, хоть подмокшую синюю плесень
на куске поролона, и в луже мучнистую муть,
и расползшийся шов на матерчатом дряхлом навесе,
и ещё что-нибудь.

И десятки фигур, выходящих из солнечной мглы
(эти — женские, эти — мужские, и те, что подобны
только ветви изгибу и древку индейской стрелы) —
в золотой пустоте, как на некой великой иконе,
тонкой кистью прописаны.

Гуще, чем сам небосвод,
поднебесье изрыто гурьбами комет и созвездий,
и за каждым предметом нездешнее пламя встаёт.

Там и краткое время моё, и безмерное время вселенной,
там и детство моё, и ветшание горных вершин,
там и предки пируют мои, и бурлит океанская пена.

Что за мелочь ни взять — всюду ямы, тоннели, круги,
где не видно ни зги,
и откуда начать — неизвестно,
или страшно начать. О, природа, хоть ты помоги,
помоги мне прочесть их!..

 

Этот сполох в окне эта надпись мелком на стене
эти сизые пятна
на листе лопуха
эти клочья волокна труха
этот обморок ватный
этот жирный нагар этот хлористый пар
застилающий город
эта ржавь арматуры в разбитых электроопорах
эти сталь и бетон
этот воздух пунцовый не то
кровянистый не то знаменосный
этот морок бескостный
ползущий с окрестных промзон
и косой горизонт
как повязка на лбу командира —

это к мору к огню и последнему дню
и погибели мира?

Это к жаркому лету к лепной белизне
к черепичному зною
к чабрецу зверобою к зыбучей слепой пелене?
Это к новой войне
и бинтам с засыхающим гноем?
Это к жизни обыденной, сладко сопящей во сне,
словно тальком, присыпанной тёплым покоем?
К золотинкам на дне
и морскому коньку в глубине?
Это — мне?
Это — тем, кто со мною?

 

Научи меня, время, двусмысленной меткости слов,
правоте недомолвок и ясности иносказаний.

Я немногое вижу,
и то сквозь завесу дымов:
умирание стран. Обрушение зданий.

Неотчётливо вижу, как мощный подземный толчок
погребает в обвалах фальшивых вождей образины.
Вижу буйство ростков под ошмётками жжёной резины,
и свистульку из глины, и сжавший её кулачок;

и асфальтовый плац, поглощённый ромашковым полем,
и закатный развёрнутый стяг.
А ещё непредвиденность вижу, как высшую волю
Провидения.
Далее — копоть и мрак.

Сколько путаных смыслов ни вкладывай в явленный знак —
всё равно только истина сбудется:
синеглазая, быстроразящая, — нежная, как
августовское утро, как эта прибрежная улица,
обновлённая за ночь, промывшая ливнем листву,
разделённая светом и тенью на взлётные полосы,
чтобы ветер над ней, разогнавшись, набрал высоту,
простынями крахмальными пахнущий и абрикосами, —

только истина сбудется, в латах и в белом цвету.

Если я подрасту,
я смогу рассказать хоть немного —
не о ней, не о ней, но об отблеске чистом её,
озарившем собой непроглядное.

 

А пока — только малое, тесное наше житьё,
где не стоит смелее загадывать,
чем на выдох вперёд.

Как играющий школьник кирпичный осколок берёт
и черту на брусчатке проводит —
так мой посох невидимый делит пространство, и вот
обозначены, вроде:

здесь — для горечи место, где в сумерках месяц дрожит
винторогий,
здесь — для слабости детской, спешащей заплакать навзрыд,
здесь — для славы безвестной,
а здесь — для отвесной тревоги,
здесь — для девственных первых обид,
и для жалости — все они вместе.

 

Впору бросить окурок, легонько тряхнуть головой,
отметая обрывки печальных своих ауспиций,
и вернуться домой, —

над колючей землёй задымлённое солнце садится,
красноватые спицы мелькают в его колесе;
все приметы темны, и друг другу перечат, и все
обещают свершиться.

.