.

.

Словно что-то да сбудется,
если я расскажу,
из чего я беру себя
и во что ухожу
сквозь труху и окалину,
неустрой и раздрай,
по пролётам окраины,
устремлённым за край.

Из оконной бессмыслицы
в жёлтый фартук земли
брызжут слёзы и сыплются
хрустали, хрустали,
и летит, как излузганный
вдаль по улице жмых,
слово жизни, не узнанной
ни одним из живых.

Здесь и тратится лучшее,
что завещано мне,
как цыганка, снующая
в площадной толкотне
с побрякушками, стразами
(не скупись, подходи)
и божками чумазыми
у латунной груди.

Из бессчётных свидетелей
этих дерзких сует
ни один не ответил мне,
родился или нет
побратим узнавания,
кто разделит со мной
сквозь земные глаза мои
проносящийся зной.

Маршируя невнятным и
неизбежным путём
между вспышками, пятнами,
золотым лоскутьём,
я уже не притворствую
и почти не боюсь,
но в своей иллюзорности,
как в любви, признаюсь,

будто спящий в испарине
и извивах огня
мир, творимый из марева,
хочет слышать меня,
будто жалкая исповедь
никого никому
может что-нибудь выправить
и зачтётся ему.