.

.
И гул колоколен, и выхлопы рыночной брани,
и тёплый фраппе в пенопластовом липком стакане,
и римские камни, слепящие блёстками слёз –
бессмысленно-много прохожему дарит великий
цветной карнавал, но его безымянные блики,
скользнувшие мимо и сквозь,

сойдутся лучами за гранями видимой дали,
в пылающем сердце, как сходятся линии зданий,
стежки позолоты, отрезы парчовой тесьмы,
в конце этой улицы, там, где огнём разливанным
становится твердь и над сизым степным океаном,
бесплотные, мреют холмы.

Однажды сойдутся. А нынче – цементные соты,
дробление дня и пропитанный въедливым потом,
окисленный плотью, как мокрые кромки монет,
зажатых в ладони, – влюблённый в лохмотья и раны,
целующий грязь, нисходящий в любые изъяны,
безумный и праведный свет:

он плещет по рытвинам, копится в пазухах арок,
кремнистой коростой спекается на тротуарах,
густой, минеральный, пока в сердцевинах теснот
усердствует хворь, под навесами квохчет торговля,
и розовый ветер, цепляясь за ветхие кровли,
песок азиатский несёт.

О, свет, застывающий в матрицах грубых проёмов,
на контурах мира!.. Когда неизвестный потомок,
вглядевшись в руины всего, что мы видим сейчас,
вспомянет о нас и начнёт выкликать поимённо,
не мы отзовёмся, а полные знойного звона
пространства, любившие нас;

и ты, современник, идущий неверно и споро
из пропасти в пропасть, по россыпям солнца и сора, –
когда я скажу, как мне дороги были твои
глаза или губы – не ты встрепенёшься навстречу,
а взвивы огня и напитанный горечью речи,
испытанный воздух земли.