.

.

Omnibus, qui in Elysio habitant, hymnus

.

На обороте времени и земли
речь коренится. В подлинном бытии,
между стеблей в долинах асфоделейных,
где обитают мёртвые — и не тени,
но хоровод лучащихся лёгких тел,
вечноцветущих:

те, кто любить умел
всей своей плотью чуткой
и всей душою, —
что бы она ни значила, — но ещё
не отделяя от одного другое
(кто-то из них сказал бы: как шум прибоя
неотделим от бьющихся оземь брызг).

Нам же осталось малое:
архаизм.

Через плечо,
да так, что немеет шея,
вглядываться в былое. А без того
слово тепла лишается,
коченея.

Мёртвые помогают нам.
Вводят нас
в гущу истории, в пляску толпы певучей, —
плачущих, спотыкающихся, —
и учат
видеть земные вещи, как в первый раз:

кроткими, разговорчивыми, цветными,
зреющими.
Подсушенными жарой.
С лопнувшей от волнения кожурой,
с зёрнышками бессмертия в сердцевине.

.

Близкие, осязаемые почти,
мёртвые улыбаются. Смотрят нежно,
как мы на месте топчемся. Каждый держит
рог золотой:
оттуда, как конфетти,

вспышки подсказок сыплются —
и намёков,
горсти дроблёных камешков, черепков,
искорки, долетевшие издалёка:
те — от коптящих глиняных очагов,
те — от костров на стойбище бесприютном.
— Сколько они сокрытого выдают нам,
мёртвые!..

И, как шепчущий звёздный сад,
снящийся и бессонный одновременно,
в совести нашей сумрачной предстоят
нам же самим за нас же:
и неизменно
что-то для нас вымаливают.

Чуть-чуть
доблести или ясности.
Добрый путь,
или хотя бы добрый его отрезок,
ласковый под подошвами и прямой.
Истину, отмеряемую в довесок
к боли — и направляющую домой.

.

Мёртвые говорят нам то «да», то «нет»,
смерть наизнанку вывернув и на свет
выпроставшись по-юношески упруго;
бережно обнимающие друг друга,
целую жизнь дающие нам взаймы
проще, чем драхму бронзовую, — а мы
мнёмся и не находимся, что ответить.
Память о них врывается в нас, как ветер,
и, наполняясь воздухом, мы звучим —
так, что их мягкий шёпот неразличим
меж голосов, пытающихся подпеть им.

.

.