.
.

Свет воспаления. Город – оплавленный ров.
Мысль изнывает, взобравшись полудню на темя.
С полых вершин, с безволосых дневных черепов,
видно одно – океаны горячечных снов,
зной катастроф и порывистый жар эпидемий.

Олово смога, и в смоге дрожат факела
вышек и башен; смола заполняет прорехи,
в пламя из пламени катятся тусклые реки
почвы бетона стекла;

о, как он блещет, мутится, меняет черты,
странный ландшафт, проступающий в толще эфира,
эти утёсы каньоны промоины дыры
выступы жерла воронки равнины хребты.

Опыт и память: вчерашние тлен и зола.
Что говорить нам, когда через наши тела
рвётся штурмующий свет, не имеющий меры,
пыл обнажённых и мёртвый степной суховей,
свет, заливающий лавой Флегрейских полей
наши балконы и двери, проспекты и скверы?

Только смотреть, что за сила беснуется в них,
слушать трескучие искорки в нервных волокнах,
только дивиться и ждать, пока речь не просохнет,
не полыхнёт, догоняя дымящийся вихрь.

Поздно и туго равняется слово с судьбой.
Сразу у ног, по горячим асфальтовым складкам,
между безмысленной дрёмой и вещим припадком,
пляшут пожары ещё не начавшихся войн,
жгут благовония наши грядущие боги.
Как разделить это пламя на два или три?
Где здесь – костры нечестивых, и где – алтари
чистых и строгих?

Время: воздушная тяга и угольный прах.
Дальше – история: жадный, неистовый, дикий,
сладкий огонь, и в его золотых языках
зыблются знаки и лики.

Как на брезенте, растянутом в бездне огня,
вот я стою на своей желтоватой и бурой
жжёной земле, исцелованной солнечной бурей.
Вот я стою,
и огонь обнимает меня.