.

.
Свободно бегут виноградники бок о бок со мною, и небеса
без седла и узды остаются. Пожары бросают друг другу сосновые шишки
и сбежавший осёл поднимается в гору
за глотком облаков.
На Гераклита святого непременно случается что-то,
чего даже скатам морским не постичь:
баловство необутого ветра, который,
хватаясь
за ночную рубашку судьбы, оставляет нас с козьими кручами
наедине
Я тайком ухожу с наворованным в памяти –
к непокорной жизни моей. Без поклонов, без полиелеев,
без свечей.
С одной только вставленной вместо брильянта в кольцо анемоной.
И куда она ощупью движется? Ищет чего? Тень луны половинчатой
нашей.
Нет важнее нужды, чем утешить – пусть даже могилы,
Соплеменные или чужие – безразлично. Самое главное –
И от самых чутких ищеек сокрытые запахи почвы,
Её жёлудь, камыш и пырей.
В идиоме рождается заново речь её.
А, чего там! И слова единого хватит вместить тебя, поселянин зелёных ночей,
Эфес! От дедов, от дядьёв, от свечения фосфора четырнадцатое
поколенье
В золотых апельсиновых рощах, в сопредельной ли речи резца –
А затем раскрываются в небе полюсов позабывшихся скинии
И внезапно удары копыт. Возвестия с дальнего берега
моря
Пол, раскрытый двуострым серпом: для театра, для храма.
Луговые зелёные воды и кудрявые “раз” и “тогда”,
Быстротечные. Если бы мудрость решила
Полевицей и клевером круги на земле начертить,
Получился бы прежний пальцев твоих отпечаток.

Буквы будут всегда. Будет читать человек
и за хвост, как и раньше,
История будет ловиться. Лишь бы мчались галопом
по горам виноградники и небеса оставались
без узды и седла, как любо мальчишкам.
Без узды, с петухами и шишками, с флагами, с синими змеями.
На Гераклита святого –
детское царство.