.

I.L., flamini Romae

.

Говорить о садах, о сплетениях улиц,
и куда ещё там убредают, сутулясь
в коридорах ночных, наши мысли, когда мы
остаёмся одни со своими следами, –
так беcплодно-одни в задымлённом провале,
как ещё не бывали.

Говорить из потёмок прокуренных комнат,
проверяя, насколько дыхание помнит
о цветении лип,  о фронтонах и  башнях,
о всегдашней любви в перспективах вчерашних.
(Помоги мне стряхнуть эти немощь и нехоть –
и приехать, приехать.)

Было много даров, но едва ли дороже,
чем летучий озноб кофеиновой дрожи,
чем, задрав подбородок к высотам померклым,
примечать по дороге то вензель, то эркер,
и исчезнуть в толпе позолоченных теней
на вечернем Литейном.

Там закатный огонь, маслянистый и медный,
зыблет лики богов, но незыблем последний,
мастер слепков посмертных и жертвенных статуй,
он же наш архитектор и наш император,
созидающий нас из теснот, лабиринтов,
перекличек и ритмов.

Говоря о своём, о беде и обиде,
мы пройдём до метро – и почти что увидим
сквозь порывы тепла и разливы кармина,
как он смотрит на нас –  или всё-таки мимо? –
ах, поверх куполов разрумяненной пыли,
и каналов, и шпилей.

Он не слушает нас, – и неслышимо учит
влажной зрелости глаз, вызреванью созвучий;
никогда не смолкай, а молчишь – так хотя бы
разреши говорить безответным и слабым
духам ждущей земли, обитающим в прорве
между речью и кровью –

а они не смолчат и расскажут о том, как
мы прошли в тишине, лучезарной и ломкой,
по развалинам стен,  по обрывам незримым,
над увечной судьбой и захваченным Римом:
Авентин осквернён, Капитолий безлюден,
и другого не будет.

Присмотрись к его будущей дали, и пусть там
ни орлов, ни ристалищ, а гибло и пусто,
но за шатким столом, за остывшим эспрессо
нас настигнет не смерть, а лишённая веса
безупречная мгла петербургского мая.
Не губя: обнимая.