.

.
Куда ещё мне было с этой страстью и
с тоской моей — куда ещё,
как не в Неаполь, гнойный и промасленный,
плюющий и слезящийся,

насквозь пропахший жиром подгорающим,
каким-то тестом жареным,
несвежими исподними рубахами,
старушечьими спальнями.

Здесь нет ни забытья тебе, ни продыха,
но есть одно и главное:
сиди до крови боль свою расчёсывай,
вино с хандрой разбалтывай,

глотай, скривившись, как микстуру с ложечки,
прибрежный воздух палевый,
ходи гулять, в сухую грязь подножную
свою усталость втаптывай. —

Он весь наружу потрохами вывернут
и тем пришёлся вовремя,
Неаполь измочаленный, замыленный,
его фальцет надорванный;

и я теперь за жёлчность их сиротскую,
за неуёмность горечи
люблю его заветренные простыни,
захарканные площади,

и быт его, — как праздник в общежитии, —
и свет из мутных пятен, где
на всё найдёшь ответ — неутешительный,
но вроде сострадательный.

.