.

.

Что-то мелькнёт за ольшаником,
за тростником,
выпорхнет облачным шарфиком,
белым платком,
будто надежда в предчувствии
горних щедрот —
или надежды отсутствие,
наоборот.

Детство увидится, беглое,
издалека,
словно его ещё не было,
словно пока
по бесконечной расщелине
пасмурных дней
тянется предвосхищение
жизни моей, —

чистой, нулёвой, нелистаной,
но без прикрас
той же, одной и единственной,
что и сейчас, —
в ошеломлении, в свежести,
в крапинках слёз.
Ах, ну да чем здесь утешиться,
если всерьёз,

кроме как этим языческим:
стать бы потом
пёрышком автоматическим,
лёгким письмом
сорных цветов на развалинах,
пыли густой,
визга качелей заржавленных
над пустотой.

Некий негромкий полуденный
звон забытья —
он-то, возможно, и будет мной
больше, чем я,
и в раззолоченно-серую
бездну высот
все мои “знаю” и “верую”
произнесёт.

.

.