.

.

Как во сне, собой не управляя,
из-под спуда долгого стыда
на поверхность выбралась смурная
городская ржавая вода —
и ведёт неведомо куда
свой тревожный лад гиподорийский,
а над ним цветёт тысячелистник
и протяжно ноют провода.

Робкий пульс сбивается, трепещет,
и в трухе родного языка
торжествуют призрачные вещи,
триумфально шествуют войска:
струйки сероватого песка,
писк и скрип, ночные страхи женщин,
или что там тянется из трещин
вместе с сорняками сквозняка.

Заполняя полости по крохе,
сходит скрытный властвующий бог
в немоту и засуху эпохи —
самой бесполезной из эпох,—
медленный утробный полувздох
зыблет застоявшуюся накипь,
и никем не узнанные знаки
сквозь мышиный катятся горох.

Сходит свет — бесцветный, незнакомый.
Кто готов поверить про запас
в дрёмный бред огромного фантома,
безответных проблесков припляс;
кто готов понять её сейчас,
речь травы и сдавленного грома,
речь, не выходящую из комы,
тяжко цепенеющую в нас?