.

.

Век начинался медлительно, нежно и скудно,
словно не век, а какое-то долгое детство,
пыльная улица, вечер июльского будня
в сонном предместье.

Небо молчало, едва шевелились стихии,
город купался в клочках сероватого пуха;
кто не заметил, с какой золотой эйфорией
мирные дни копошились над мирной разрухой?

Мирные дни, но и в них не хватало покоя
чуткому сердцу – как будто в материи зрело
что-то безумное. В воздухе жёлтом и белом
взгляду мерещилось липкое, красное, злое;
что-то рождалось в томлении самозабвенном,
крепло, шипело, грозило кровавым разгулом,
странные шифры летели к приёмным антеннам
с тягостным гулом,
в речи метались обрывки бессвязных пророчеств,
медные сполохи мчались по шкурам косматым,
древний огонь завораживал, мучил, морочил.

Как неизменно накатывал перед закатом
сдавленный ужас! И тут же – печальная смелость.
Мысли знобило, и, выйдя из дома,  хотелось
спрашивать зримое:

– Вы, полубоги и боги,
всплески земли, неразгаданной жизнью живые,
близкие всем, дорогие немногим:
улицы гибкие, заросли сторожевые,
звучный чугун и податливый тёсаный камень,
лёгкие здания, полные ласковой лени, –
знаете, что нависает над спящими нами?

Души предметов и вы, неотступные тени
милых умерших, привыкшие к дрёмному раю,
тусклому мёду и сладости грушевой гнили,
знаете, чем разразится немота сухая,
чем разрешается обморок всякого штиля?

– Знаем.