.

.

Много любви запечатано в смертную плоть,

мало выходит вовне, но и малости хватит,

чтобы, как сад, пламенеющий в летнем закате,

млела судьба, и бесцветное время цвело,

чтобы в свечении, с детским дыханием схожем,

плыл человек, излучая сухое тепло,

влитое прежде сквозь поры приимчивой кожи.

 

Преображённым, возлюбленным, дважды живым,

истинно-целым и безукоризненно-дробным,

сжатый умом, как стеклом алхимической колбы,

мир возвратится ко внешним пределам своим,

выбьется к небу, по всхлипу, по букве, по слогу,

медленно, робко, как будто к великому богу

шествуют меньшие – духи растраченных дней,

гении жизни, сошедшей бессмертия ради

в самую смерть: облаков оловянные пряди,

вздохи листвы, вереницы плакучих огней.

 

Что мы найдём, раздвигая бесплотные ткани

отсветов, снов, ускользающих воспоминаний –

всё перетрётся, рассеется, перегорит,

чтобы неузнанным снова прокрасться в глазницы:

речь перестанет, а он будет литься и литься,

горький торжественный ритм.

 

Всё утихает, и милая тень говорит:

“Пропастей чёрных не бойся.

Над ними с тобою

бледные зори пребудут. Над ними тебя

цепкая ветка удержит, подхватит земля,

высушит слёзы полотнами древнего зноя

братское солнце.”

“Бери, побеждая без боя,

золото вотчин своих. Принимай свой оставленный дом –

крапинку, кроху, бескрайний лепной окоём,

ждущий участливых глаз. Примешай травяные настои

к бережной крови своей.

Остальное – потом.”

 

“Этим и будет измерено сердце героя:

плеском древесным, вечернего ветра глотком,

розовой рябью, бегущей по мрамору лета,

галькой, песчинкой, цветком.

Проводимостью света.”