.

.

Так же, как слово – с дыхания, мы начались
с тихой, мучительной нежности: той, где беззвучно
блещет и плещется жизнь.

(Вот он, запретный ручей, он несёт нас вдоль гибких излучин,
прочь по цветным желобам, в мельтешении пёстрых шутих,
робких, как посвисты трав, зацелованных пылью летучей,
бледных, самих не своих,

видящих, будто во сне, как мерцает во всём обозримом
детский малиновый стыд, отвечающих полувпопад
горестным ласкам любви, затаённым в сухом, абразивном
трении тверди о взгляд.

Птичий отчаянный пульс, торопящийся нам на подмогу!..
Скудные губы живых, целовавшие наши тела,
мало нам дали тепла,
но бесплотные сполохи –
                                                 много.)

Много в природе богов, и людская тяжёлая стать
всем сопричастна вполне, – но любой обособленный разум
страстью ревнивой скреплён и сыновним подобием связан
только с одним божеством (мы едва ли сумеем понять,
избранным или избравшим).
Одни принесут себя в жертву
сырости слипшихся глин, первобытному бреду корней,
рокоту битвы – другие, эфирному золоту – третьи;
мы же – томительной боли, живущей во мраке и в свете,
в почве, в железе, в огне.

(Здесь, где крупицы слюды прожигают подошвы сандалий,
здесь, где игольчатый звон проницает покорную плоть,
мы и проводим свой век, по касаниям ветра гадая,
кто он, наш хрупкий господь,

и, расставаясь с землёй, ничего по себе не оставим,
кроме ажурных пустот, золотого ветвления слов, 
строго несущих вперёд колебания нежности тайной,
сладкую лимфу миров.)

Бережный стержень луча, обводящего с лёгким нажимом
контуры смертных вещей. Беззащитность заплаканных глаз.
Это и будет последний, яснейший из всех постижимых,
замысел неба о нас.