.

1.

Слишком чувствительны стали к подспудному току мгновений
верные нервы мои. Из кольца обнимающих рук
глядя вовне и вперёд, я почти осязаю вокруг
завтрашней памяти тени.

Скоро, на сердце моё золотое клеймо наложив,
хлынет в окрестную даль и освоит её рубежи
всё, что врезается в тело с тягучей торжественной болью.

Всё, что сейчас совершается, завтра мой воздух заполнит,
землю мою населит – и тогда мне останется помнить
облик, похожий на твой, но расплёсканный и осветлённый,
скрытый в узорах дорог и смятённых полотнищах дней.

Так и рождаются боги, цветущие в тесных просторах,
самые кроткие боги, короткая вечность которых
замкнута в жизни моей.

2.

Сладкая чужесть – и вся без остатка моя.
Чем уповать на ничтожные милости рока,
лучше смотреть, как ползёт по горбам декабря
жёлтый сирокко.
Встать заодно с обречённостью тёмной божбы,
с ядом, копящимся в недрах заброшенных скважин,
с городом, спящим среди малярийных ложбин,
в пепле и саже.
Сплавившись с миром, молчанье его воплотив,
всё, что я сделать смогу – это только пройти,
так же пройти сквозь тебя, как проходит тяжёлый и волглый,
полный неясностей свет через пыльные стёкла –
верно неся над собой отрешённую спесь,
вместе с эпохой, с приметами судеб и мест,
вместе с пустынной землёй проскользнуть сквозь глаза твои, через
лёгкое тело твоё – словно это скольженье и есть
Эрос.

3.

Памяти плеск и цветочная нежность богов –
свойства загробные.
Кажется: мир для того
губит себя и в себе торопливо хоронит,
чтобы в бесплотном смешении знаков и черт
здешняя жизнь на поверку почти что ничем
не отличалась от призрачной, потусторонней:

вздох уповающий, блеск за туманной межой,
луч ностальгии, насквозь проницающий каждый
зримый предмет. Притяжение плоти чужой,
дрёмной, миражной.

Здравствуй, фантом, на мгновение ставший родным.
Что мы ни скажем,
алчная бездна возьмёт. Но держи мои руки – они
чувствуют лёгкость и тяжесть.
Ищут в глуби. Вычисляют тепло и объём
жизней, мерцающих рядом.
Там, где не хватит дыхания, мысли и взгляда,
смертные руки сомкнутся на свете твоём.

Могут обнять эти руки –
пленённые весом земным,
горьким огнём иссякания, пылью и тленом.
Могут обнять, и не менее. Этим одним
благословенны.

4.

Тайна прощания. Пульс, уверяющий: мы
не расстаёмся, а свой из земной полутьмы
выход на свет репетируем, чтобы знакомым
нам показался наш подлинный, главный финал.
Будет такой же, смурной от короткого сна,
дымный восход над асфальтовым аэродромом,
серым и палевым.
Будет звучать и звучать
сладко-солёная музыка в сердце огромном,
нас полюбившем, и, как мы друг другу сейчас
бледные руки сжимаем, взволнованный ветер сожмёт
память о нашем дыхании.
Выцветший свод
звякнет едва; и едва содрогнётся литая
сфера материи, каждой частицей глотая
нашим присутствием перенасыщенный свет.

Воздух и свет – и другого вместилища нет
будущим нам.
Мы при жизни уносим друг друга
к образу рая, представшие друг перед другом
в славе нежданной, в последней своей наготе,
свету и воздуху равной.

Больше ни слова. Одно остаётся теперь:
вдох благодарный.