.

.

Хотя бы это, памяти в залог
и в жертву свету: вырванный листок
с наброском моего автопортрета.
Вполоборота, в мутной глубине
квартиры; при распахнутом окне,
откуда бьёт неистовое лето.

Там сыплется зелёное драже,
летят с балконов освисты и клики,
проблёскивает кафель или никель
в прохладной мгле подвальных этажей,
и наспех, как мелком по штукатурке,
прочерчены неловкие фигурки
на сини, разогретой добела:

я видеть их могу, из-за стола
не поднимаясь.

…Какая-то сияющая малость
затеплилась во мне, и разрасталась,
и вот уже меня переросла,
пробившись, пропоровшись наживую
сквозь всё, что я, – и взмыла, торжествуя
в своей недостижимости. О ней –
ни буквы в простоте, ни слова явно,
но только недомолвок да теней
скупые иероглифы.

Бесславно,
но доблестно проигрываю бой.
Пусть будет так:
песчано-голубой
вечерний свет; белёсые массивы
кварталов, оползающих к заливу;
земля, не устающая цвести
и в смертной горечи. Безвыходное детство
материи.
– И это будет вместо
того, чего нельзя произнести.