.

.

Не память, а прах и травы,
не памятник, а пески,
асбестовые канавы,
кирпичные закутки,
рябой от ходов и норок
ветшающий грунт времён.
О, пёстрый сефардский город,
как плохо ты погребён,
как грубо тебя зарыли,
из кузова через край
кремнистым июльским штилем
засыпали – и прощай.

Безумно горят герани
за тусклым стеклом окон,
по серой дорожной драни
гурьбами идут цыгане,
как призраки с похорон;
вся в струпьях, в грязи, в отрепье,
ложится бесплодной степью
им под ноги плоть земли,
и тащат на спинах тени
вязанки твоих видений,
загробные сны твои.

Я вижу в желтушной хмари,
как люди лежат ничком,
как ствол автомата шарит
в кустарниках, а потом
шипя, оплетают змеи
обугленный твой костяк,
и я говорю – не смей мне
показывать этот мрак,
не щерь мне свои могилы,
не тычь меня носом в персть,
не вой мне о том, что было,
я знать не хочу, что было,
мне жутко и то, что есть.

Но разве ты станешь слушать,
когда отдалённый рёв
проносит свой пыльный ужас
по пустошам вечеров,
когда из горчичной глины,
из рваной её брони,
руины торчат, руины,
куда ни взгляни – они,
прикрытые, курам на смех,
фанерой и жестью, наспех,
да ворохами тряпья,
и если иной прохожий
не чует их смертной дрожи,
то это не я, не я.