.

.

Произносишь «земля», и выходят из тени на свет
уголки потаённые. Тысячи мелких примет,
уязвимых и нежных, — как следом за детской фигуркой
представляешь веснушки, и ямку над верхней губой,
или ранку на локте, со сморщенной клюквенной шкуркой, —
и сказать о них нечего.
Разве что список цветной
составлять бесконечно — и сразу же видеть, как пункты
разбегаются. Вьются. Сбиваются в призрачный рой
лепестков опадающих.

Всё, что ты носишь с собой,
даже веса не чувствуя.
Камешки с отблеском ртутным
на горячем асфальте. Обочина с рыжей каймой.
Тень садовой решётки, как будто линейки в тетради,
и каракули веток. Морская лучистая мгла
за пустыми витринами. Мшистая прозелень там, где
штукатурка стены с тротуаром сомкнуться могла,
но оставила трещинку. Или случайного дома
заоконные гроты, манящие чем-то знакомым,
словно ты в них бывал и давно стосковался по ним. —

Повседневные храмы, откуда ты взглядом двойным
и в младенчество смотришь,
и в старчество — если не дальше,
если вовсе не в то, что хотелось бы раем назвать:
в золотистую гладь,
где искринка души заплутавшей
приравняется к миру и возрастом, и естеством,
разливаясь в материи — так же, как в теле живом
от вина или хлеба тепло разливается.

Ставший
тем, что любишь сейчас, до чего дотянуться извне
безуспешно стремишься, —
не с обликом этим любимым,
но с собою самим ты останешься наедине,
и не выразишь тайны, но сам затеряешься в не-
выразимом.

.

.