.

.

Есть ещё тихая правда, которая входит неясно
и вырастает в неясности, и расцветает,
вытеснив пошлую горечь (другие, мол, взяли надежду,
сила другим отдана, и другим — ликование; мне же
только руины остались).

Чем нас обидели ближние, чем обделили —
тысячу раз возмещает
свет, заливающий комнату: утренний этот, вечерний
или полуденный. Тот, что ложится на стопки
книг непрочтённых, и тот, что мерцает бессменно
в памяти топкой, когда я глаза закрываю.

Тысячи раз он скользнёт по оконной фрамуге.
Тысячи раз мне бесплотные, милые руки
солнечный обруч возложат на волосы. Сотни
ласк упоённых мне дымка воздушная дарит,
вдаль уплывая.

Небо поникшее с прожелтью подслеповатой,
или бетон осповатый, и бурые груды
глины на рваном краю котлована!..
Город, затёртый, как герб на латунной копейке.
Запах извёстки в подъезде панельного дома.
Дальнего радио вкрадчивый звук-древоточец.
Зимний нейлон или ситец июней зелёных
в мелкий цветочек, —

как они любят меня!.. Оттого мне и снится иное,
верное, давнее: атриум, поздним закатом
звонко окованный. Проблески меди и бронзы
в тёмных садах, и разрезы акантовых листьев
под архитравами. Снится эпоха, которой,
может, и не было. — Если была же, то знала
высшую цену изменчивым обликам жизни.

Это, забытое, всё ещё вьётся весёлым
детским гуртом над дымящимся серым провалом;
здешнее плачет и требует чуткого слова.
Мир перегружен дарами, наполнен до края,
хрусткого, с сахарным сколом.

А мне и себя не хватает.

Взгляд зачарованный. Время тебя не осудит;
век мой ничтожный когда-нибудь будет прославлен,
как подобает: в цементе его и асфальте,
в хмари и дури.
И трижды прославлено будет

тело, которое можно (пока ещё можно!)
сладким рывком к своему притянуть — и забыться
на простынях, разъярённых, как если бы море,
вздыбившись мощно, на стонущий берег швыряло
буйные шквалы, —

трижды да будет воспето! — Пусть даже была неуместной
нежность моя, и объятья мои доставались
страсти бесправной. Но всё, что бесправно у смертных,
правом высоким отметит лазурь наливная.

Вот я на что уповаю.

Те, кто из трав наблюдают, и тот, кто победно
шествует в сини, — бестрепетный, недостижимый,
он же — бок о бок со мной неразлучно идущий,
он же — печально несущий меня на ладони,
много мне нужно сказать вам.

От плоти моей неимущей
и богатейшей.

От каждой сегодняшней вещи,
в пальцах моих обмирающей.

Или от зябкой заботы
о безысходной земле, — красноватой, и жёлтой, и рыжей, —
мне под подошвы катящейся.

От позолоты,
заревом пыльным окутавшей всё, что я вижу.

Пыльным лучом в пустоте пишутся гимны мои.

.

.