.

.

Пробьёшься к истокам — а там ни межи, ни предела,
ни имени даже, а залежи угля и мела,

не память страны, а беспамятный первый набросок,
прорезанный в сланцах и лёссах.

Ничейное царство: не Азия и не Европа,
но глиняный ком, просыхающий после потопа,

ещё неделимый, непаханый и непромятый,
ещё ни Аргишти не видевший, ни Митридата,

всего и хранящий, что чьи-то стоянки в пустыне,
как вмятины в пресной мякине.


Столетия минут, и взрытая глина сырая
потребует крови, хозяев себе избирая,

и каменный век, устремившийся к меди и бронзе,
как медленный вол, напрягая огромные ноздри,

потянет вперёд по увалам и пастбищам плоским
племён кочевые повозки,

и выклюют копья, дробя материк рыжебокий,
свои клинописные строки. —


Всё это потом, перемелется и наслоится
на остовы гор и скупые степные страницы,
всё это — потом,
когда из-под спуда история выйдет. Пока же
грядущее дремлет, ворочаясь в пепле и саже,
и рыкает гром.

.