Я жду тебя здесь, у краёв студенистого моря,
на топкой полоске, где спазмы январского шторма
оставили слизь и гниющие бурые комья.
В бурьяне колышутся лохмы истрёпанной пакли,
куски пенопласта назойливо бьются о сваи,
а тёмное сердце со всей его кровью вечерней
так много любило, что больше не знает, зачем я
тебя вспоминаю.

Так много больной, изнурённой стихиями, плоти,
на каждый привет отвечающей траурным стоном,
так много материи, влившейся в косные формы,
глаза мои видят, что губы уже не рискуют
забыться от скорби в касании тела живого,
легко разомкнуться и выдохнуть ложь золотую,
весёлое слово.

Скажу о тебе, а откликнутся жухлые травы,
свинцовые гальки, обломки расколотых брёвен,
скорлупки моллюсков, облитые флегмой солёной.
Откликнутся так, что почудится: в них и ушёл ты,
безвольно стремясь за дыханием их безголосым,
как будто во сне, разметавшись по осыпям жёлтым
и скользким наносам.

Знакомые пальцы опутаны клочьями тины,
родные следы похоронены в слипшемся лёссе,
и милые лица покрыты сырыми песками,
и подлинный облик любви человеческой равен
распухшей земле, на своём беспощадном просторе
бичуемой смертью, забитой камнями развалин, –
и древнему морю.

Мой не-существующий. Как мне сейчас не хватает
руки твоей светлой! Мы праздновать вместе могли бы
удары любви, от ужасного дара которой
одна оболочка, до дыр отбелённая ветром,
достанется нам, уповающим теням телесным,
а всё, что внутри, –  безымянная, тайная жертва
пустыням. И безднам.