.

.

Ничего не осталось вовне:
ни ступени, ни тени в окне,
ни серебряной ряби древесной;
каждый сполох минующих дней
влился в кровь и под кожей моей
получил себе имя и место.

Расселяя в теснинах ума
эти улицы, эти дома,
болтовню вечеров-ротозеев,
я гляжу с отрешённой ленцой
на своё потайное лицо
сквозь поникшую пыльную зелень.

Из проёма раскрытой двери,
неизвестный, и ты посмотри,
как земля растворяется в сонном
мираже, и гудя на лету,
золотую мою пустоту
обживают шмелиные сонмы.

Что я вижу, чего не могу
различить сквозь труху и мезгу,
всё летучее, всё временное,
что блеснёт и исчезнет из глаз –

от моих настигающих ласк
не моим оно станет,
а мною.