.

Не сразу утонуть, не сразу раствориться
в дремотной черноте, текущей под ресницы,
а вдоволь надышаться перед сном
солёной горечью, как дышат на морском
пустынном берегу: но в комнате, в кровати,
на плотной и шершавой простыне,
измятой, и как будто не вполне
остывшей от объятий.

Смотреть, как влажный бриз колеблет шторы,
как двигается мрак под потолком,
улавливать обрывки разговоров,
несущиеся с улицы. Потом
откуда-то послышатся надрывы
мелодии, пронзительно-фальшивой,
и тут же, словно приторным дымком,
потянет чем-то давним, небывалым:
забытым фильмом, сепией, началом
прошедшего столетия, совсем
уплывшего из глаз.

– А между тем,
как чётко и с какой неодолимой
печалью прорисована сейчас
моя телесность: брошенный баркас,
приливными волнами уносимый.

Среди вещей, безличием ночным
раскрытых настежь к страхам и тревогам,
нет ничего, что не было бы богом,
что не было бы Эросом самим:
настолько очевидно воплощённым,
что каждый отсвет фар, скользнувший по белёным
панелям стен, и пепельная мгла,
и фосфорная пыль оконного стекла,
и холодок в ногах, и жар у изголовья
полны его дыханием и кровью.

Ко мне лицо из тени обращая,
он видит: я почти что засыпаю,
на смятой простыне, тяжёлой головой
откинувшись к плечу лежащего со мной.
Он что-то шепчет мне, благословляя,
как могут только море и листва:
до боли ясен смысл, но всё-таки, едва

коснувшись разума, дрожит и ускользает.

.

.