.

.

Погасишь лампу, к движущимся пятнам
присмотришься, — и станет непонятно,
где мир теперь: внутри или извне,
сопит под боком, тенью по стене
порхает — или плещется за тонкой
прожилками покрытой перепонкой,
в пульсирующей мгле дородовой, —
и как он соотносится с тобой.

Расплывчатый, почти развоплощённый,
уже не ты, а некто обобщённый
глядит из синеватой белизны
и видит сам себя со стороны,
в молочном галактическом потоке:
прохладны алебастровые щёки
и скулы серебром оттенены,
над ним вверху сверкают звездопады,
под ним внизу мигают города,
луна зашла, заходят и Плеяды, —
а он один в постели, как всегда.

Приходят, занавеску отодвинув
прерывистым дыханием морским,
невидимые сонмы исполинов
и скорбно наклоняются над ним —
как в зеркало, в лицо его глядятся,
целуют засыпающего в лоб,
срисованные с книжных иллюстраций
и мраморных расколотых метоп:

безумный царь, певец заворожённый,
изгнанник, погребённый вдалеке
от родины, и горестные жёны,
и воины со шлемами в руке
(аттическими. Снится ли, не снится,
но слышно, как шуршат о половицы
истрёпанные конские хвосты) —

и что-то нависает с высоты,
огромное, и смотрит с укоризной:
десятки тысяч обликов и жизней
даны тебе, всесильному, — а ты
одной не вынес. Видишь, что ты сделал
с её невинным, отроческим телом,
с её любовью, зря и невпопад
растраченной?.. А впрочем, бог с тобою:
когда твои прозрачные герои
смогли не больше — в чём ты виноват?..

.

.