.

.

За радостью любой, за всяческой надеждой
какой-то чёрный страх
хромает по пятам, шипя о неизбежном,
о скоротечных днях, о вечности впотьмах

и алчности пустот, — а смертный отвечает:

— Не весь же я умру.
Я стану резедой, и стеблем молочая,
и влагой на заре, и пылью ввечеру,
и искрой на ветру.

Примкнувший навсегда к надёжному соседству
кустарников и скал,
я в древность возвращусь, — как в горестное детство,
задумавшись, впадал;

а там — лазурный свет от мрамора, и рудый —
от тёмных позолот,
и блеск солончаков в степи тысячегрудой,
и весь минойский воск, и весь гиметтский мёд,
и медленный полёт

над космами травы, серебряной и сивой,
звенящей у дорог, скорбящей у могил,

и пусть сама земля с её репейной гривой
помилует меня за то, как я любил. —

Он скажет и замрёт в немом полувопросе,
уже вообразив, что ясно различит
спасительный ответ, — но мир не произносит
отчётливого “да” и “нет” не говорит,

а только шебуршит метёлками колосьев,
туманится в глазах и сыплет через край
песчаное сухое безголосье:

как хочешь, дескать, так и понимай.

.