.

.

Может быть, лучшее в памяти — выблекший фон,
спальный район, не имеющий ясных имён,
топкие тропки, осиновый въедливый дым,
здания, полуразмытые мраком лесным,
чёрные сваи и пни.
Кажется, я понимаю, зачем мне они:
чтобы смотреть, как земля заполняет собой
контуры света и делает время судьбой,
как на изнанках железобетонных эпох
мокнет боярышник или топорщится мох.

Глушь комариная, запах древесный, квасной.
Щепки. Труха. Перегной.
Вот он, таинственный сад из младенческих снов:
весь наяву, но во мне и по-прежнему мой.
Мягко шагнуть — и качнётся ветвей кутерьма,
что-то больное проснётся на кромке ума,
сдвинет неслышно сопрелый крошащийся гнёт,
крохотной тенью шмыгнёт.

Тёмный ландшафт, обесцвеченный вечным дождём.
О, я имела бы право не помнить о нём,
если бы он со своим бездорожьем густым
не был развёрнутым по ветру сердцем моим,
не был разлитым по воздуху мозгом моим,
речью — туманной, как сумерки в сером бору.
Что я теперь, и во что я однажды умру,
если не в почву, где тускло рыжеет хвоя,
если не снова в себя?

Так и узнается, чьё мне досталось лицо,
что мне от праотцев, что мне от писка птенцов,
что от истории, зреющей в зарослях дней,
намертво сросшейся с волей камней и корней.
Вот для чего я вернулась и снова вернусь:
чтобы расслышать отчётливей призрачный пульс
грунта, растения, века — как главную весть,
выслушать всё до последнего: всё, что я есть.