.

.

2.

Пыльные вихри плясали по разрытой площадке под моими окнами: во дворе клали асфальт. Чёрный запах битума, грязно-белый – черёмухи и тёмно-зелёный – приближающегося дождя смешивались в комнате, как в лунке палитры.

 – Хорошо, – сказала я. – Мы сыграем иначе. Автор, ссорящийся с героями – не новость, но я вижу сейчас, как вы, со всем вашим гонором, заимствованным у меня и даже приумноженным вмешательством невесть каких сил, стоите там внизу, во дворе, мнёте в пальцах сигарету и смотрите куда-то сквозь пыль и черёмуху; я знаю, что вы видите, и хочу тихо-тихо, как засыпающему младенцу, сказать вам об этом. Я хотела поставить на вас жестокий эксперимент, но теперь не хочу. Не нужно служить моим целям.

…Когда обряды перехода совершались каждые несколько часов, когда в разомкнутом прямоугольнике двора, как в магическом кристалле, пульсировал и мерцал, меняясь ежеминутно, тысячемерный лабиринт – когда материя изливалась сама из себя, выворачивалась наизнанку, вибрировала и звенела – когда алхимические заклинания не требовали ни записи, ни расшифровки, чтобы стать понятнее родного языка – и ничего нельзя было сказать, но всё можно было увидеть, с открытыми глазами или сквозь сомкнутые веки, на молочно-розовой плёнке, – именно тогда, пока среди тёмной зелени сада мелькала кумачово-красная панамка с белыми набивными цветами, что-то пошатнулось под землёй, что-то сдвинулось или разверзлось, и в твои зрачки хлынул первый космический ужас.

Практическое введение в эсхатологию: мучнистые пятна на синеватой листве, торчащие из почвы штыри арматуры, приторный запах битума в душном воздухе. Пока одна из двух первых твоих богинь обстреливала тебя из трубочки незрелой черёмухой и каринкой, вторая смотрела перед собой невидящими глазами, вдыхала, судорожно поводя ноздрями, испарения загрязнённого городского грунта, раскачивалась вперёд-назад, как твоя пластмассовая неваляшка с облупившимся идиотским лицом,  и бормотала вещие, путаные двустишия, из которых тебе ясно было только одно: что мир неизлечимо болен, и отныне тебе придётся делить с ним его болезнь.

Зрение начало распознавать в клубящихся тканях природы заражённые, отравленные участки, опухоли и язвы земли (так и не примелькавшиеся окончательно четверть века спустя), и число их было несметным, так что вскоре не осталось вещей, соприкосновение с которыми обходилось бы без тёмного (и почему-то сладкого) содрогания. Ты едва ли помнишь, А.Х., о чём говорили старшие через год или два после атомной катастрофы, но были растворённые в молоке ржавые капельки йода, и были твои сны: в этих снах толпы людей неподвижно стояли на пустыре, как перед массовой казнью, глядя в красное небо над новостройками. Оцепеневшие и немые: твои родные, соседи и множество незнакомцев, и ты среди них, почему-то с алым первомайским флажком в руке, и твой флажок был похож на отрезанный лоскут страшного неба. Все стояли и ждали; наконец, по толпе прокатывался полувздох, полуропот, и теперь на небо нельзя было больше смотреть – от того, что там совершалось, можно было только бежать, спотыкаясь и не разбирая дороги, бежать из времени и из пространства, из себя самого – но тебе хватало сил поднять глаза, увидеть – и мгновенно проснуться. Быть может, не поднимай ты так упорно глаза к пунцовым небесам Армагеддона в своих полумладенческих снах, вся твоя жизнь была бы спокойней и проще, но ты уже тогда не могла отделить себя от искалеченной жуткой земли, уже тогда не чувствовала за собой права не видеть – а ещё ты любила ужас, любила помимо желания и воли, как если бы это какие-то подземные боги любили его – тобой.

Пространство зияло ранами, наливалось, как гематомами, грозовыми предвестиями, и любое знамение давалось обо всём сразу и ни о чём в отдельности: не о твоей детской жизни, мелькавшей кумачовой панамкой в зелени сада, не о стране или эпохе, но о мире, о мире, от которого ты только и видела, что двор и окрестные улицы, но помнила странной –  иллюзорной или провидческой – памятью больше, чем могла увидеть или узнать.

Чахнущая земля прижимала твою голову к своей оголённой груди, перепачканной засыхающей жёлтой сукровицей, гудроном и машинной смазкой. Тебе ничего не оставалось, кроме как покорно, без отвращения, утыкаться лицом в дряблую плоть – и вдыхать её запах: запах сухой извести и травы, на удивление строгий и благородный, точно в нём одном обнажалась главная правда страдания и страха, к которым тебя постепенно приучала природа.

Отравленные городскими нечистотами растения, ржавеющие обломки металла, россыпи битого стекла  продолжали пугать тебя, но чем дальше, тем отчётливее в гипсовой дымке спальных районов проступали силуэты настоящих чудовищ: они имели громоздкие, бессмысленные формы, противоречащие всем законам природы, они состояли из синтетических или гибридных веществ, веществ-мутантов, и воздух вокруг них был наэлектризован тревогой.  Это были строения и механизмы,  грандиозные уродливые колоссы. Они спали – но опасным, угрожающим сном.  Над бугристым, рассечённым котлованами материком летаргически мерцали недостроенные серые и красноватые башни, и тут же, у их оснований, среди щебня и бетонных обломков, сторожко дремали металлические членистоногие, припорошённые пылью пустыни. Масштабное строительство, разворачивавшееся вокруг тебя, было связано растрёпанными жилами кабеля с глухими корпусами заводов; от последних, в свою очередь, расползались обёрнутые волокнистыми лохмотьями трубы, разбегались маслянистые протоки, стальные канаты тянулись за городские пределы, к прорезающим лесные массивы высоковольтным трассам, и дальше,  к тому средоточию угрозы, которое называлось «АЭС»; тебе казалось, что «Аэс» – не аббревиатура, а имя. Это выглядело бы нашествием пришельцев, вторжением инобытийного врага, если бы ты не чувствовала, бессознательно и явственно, что происходящее на твоих глазах фантасмагорическое жертвоприношение земли,  вся чинимая над ней последовательная и изуверская  пытка была плоть от плоти порождением  человека. Ад был плоть от плоти твоим. Маленькое создание в кумачово-красной панамке с белыми набивными цветами всмотрелось в обречённый ландшафт – и узнало своё отражение; это мазутное, цементное, заляпанное строительной пеной и дёгтем бессловесное «я – человек» заполнило полости тела, и с этого начались твои время, история и любовь.