.

.

Весь я создан для речи иной и для Тайного Солнца, увы, так что
Те, кто не ведает неба, меня не поймут. Еле видимый,
Будто ангел над гробом, из трубы выдуваю полотнища
Белоснежные – то ветер их треплет, то вольно они простираются,
Словно что-то хотят показать – не чудовищ ли сытых моих – и так до тех пор, пока
Не останется только птенец сиротливый над волнами

Что же. Так и случилось. Но, за годы парения в небе уставшему,
Мне теперь не хватает земли – а она остаётся сокрытой и запертой
Сплошь задвижки и двери звонки полушёпоты. Тишина. О, теперь только вы,
Постижимые вещи, со мной говорите! Вы, девушки, время от времени в грудь

мою забредавшие,
Или вы, хутора стародавние

Позабытых источников струи в садах

задремавших

Говорите со мной! Мне так не хватает земли
Этой скрытой и запертой

И теперь я, приученный «и» сокращать
и растягивать «о»,

Подбираю глагол, словно взломщик – отмычку
С приставкой «изо-» или «пре-» или «низ-»

Чтоб во тьме утопала одна половина, пока не
Распознаешь вторую. Глагол, но со скудным количеством гласных

И согласных обилием, ржавыми «р», или «п», или «з»,
По дешёвке закупленными прямо со склада Аида,
Ведь в такие места человеку сподручнее
Приходить, словно Дария призрак, и живых, и покойников
До холодного пота пугая.

Пусть же тяжкая слышится музыка. Пусть сдвигаются, лёгкие,
Цепи гор. Время ключ испытать. Говорю:

преисподнизведи меня

Повляется странная пустошь в весеннем обличии
Всюду острые скалы и колючий кустарник
Дальше – плоскость равнин, Гермесом и Зевсом исхоженных
И, наконец, немое, как Азия, море
Всё в лохмотьях багрянки и ресницах Цирцеи

Вот как, значит. Здесь вовсе не то, что мы «небом» считали. Не «любовь» и
Не «вечность», и не
Подчиняются вещи своим именам. Возле гибели самой

Георгины растут. Запоздалый охотник с воздушной

добычей

Возвращается в мир. И всегда слишком рано, увы. Ах,
Когда бы мы знали, насколько язвит божество
Землю: сколько злата от розы предвечной будет нужно ей, чтобы восполнить
Пустоту, после нас остающуюся – после пленников века иного,
Заслонённого тенью ума. Что ж, да хоть бы и так.

Друг, ты слышишь ли, слышишь ли колокол дальний
Аромата цитронов? Ты знаешь, где в зарослях сада
Оставляет младенцев своих ветерок предвечерний?
И мечтал ли хоть раз о бескрайнем неведомом лете,
Где бежал бы, уже не гонимый Эриннией? Нет. Для того я преисподнисхожу
И сдвигаю со скрипом засовы, и тяжёлые двери навстречу
подаются
Чтобы в золоте Тайного Солнца на миг наша третья природа
явилась

Я и большее знаю. Но не расскажу. Безвозмездно никто ничего не берёт
Или тратишься в злобных ветрах, или полная тишь наступает

Вот и всё на моём языке. На других пусть другие другое поведают. Но
Только в смерти даруется истина.

.

.


Пусть сдвигаются, лёгкие, / Цепи гор“- прямая цитата из псалма (Пс. 45:2): “διὰ τοῦτο οὐ φοβηθησόμεθα ἐν τῷ ταράσσεσθαι τὴν γῆν καὶ μετατίθεσθαι ὄρη ἐν καρδίαις θαλασσῶν” (“Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля, и горы двинулись в сердце морей”).