.

.

Шшш… теперь ничего: ничего больше белого, гладкого,
Ничего хмельного, певучего, ничего; никаких изнутри освещённых
Облаков, человеческой близости или хотя бы
Забытья или скорби, теперь, когда вечер Страстной
Начал медленно набок крениться, затопленный

Чья душа отходит, наполняя
Воздух ароматом нестерпимым?

Шшш… Об этом не знает никто в темноте: кроме разве что
На прибрежных камнях – слышишь? – гула нездешнего, словно
голоса рыбаков

Или плоти удары, с другою сопрягшейся плотью, пока небо душою
Трепещет,

и одно из созвездий, набравшись решимости, падает,

чтобы тронуть твой лоб.

Весь в грехах ухожу: в поцелуях, на коже оставшихся,
И до чего хороши на холме кипарисы!

До чего хорошо, что опять бытие обретают иное

Небосвода деяния. Звёзд гиацинты, тревоги и запахи

И другие пропавшие некогда старые чувства на поверхности тверди

небесной
Вот они, проявляются: камень, надгробие,

воин

Жёны в белых накидках и длинная
Вереница погибших зазря

Времена, что задолго до отца и до матери
Сиротой меня сделали, а другого приюта мне не было

Шшш… Об этом не знает никто. Даже ветер, который
Тебя сводит с ума, когда ты размышляешь. Сам собою становишься
правдоподобным,
потому что
Твои руки приучены были к древесным садам,
Куда море вторгается и отступает, усыпанное лепестками

Ветер, ветер шумит, и земля умаляется. Ветер, ветер бушует, и с ним
Вырастает другое: пучина лазурная, смерть
беспредельная

Это смерть, это солнце её незакатное.