.

.

Подросток, чьи высокие идеи
заслуживали разве что стыда,
был суесловен и самонадеян,
но не ошибся, выбрав навсегда
безлюдный мир, придирчивый и хмурый,
в оценщики своей литературы.

— Не критики и не учителя,
но только молчаливая земля,
её изломы, плоскости и створы
пересоздали автора, который
уже тогда проклюнулся во мне,

и вывели из жалкого набора
бездумных подражаний старине
весомый слог, аттический вполне,—
мой личный, никому не подчинённый,
всему чужой, но прочно подкреплённый
извне.

И если я сегодняшнее слово
перерасту когда-нибудь, и снова
на чёрточку возвышусь в бытии,
на йоту утвержусь в невыразимом —
то это будут тоже не мои
усилия, но милость абразива,
сдирающего косные слои
с судьбы и речи:
гравием дорожным,
корундом, кварцем.

Движущийся пласт
материи и смертности, возможно,
не раз ещё меня пересоздаст.

.

.