.

.

Прежде — месиво грунта, лепнина распадков и гор,
а на них — поселенья
местных духов земных и нечёсаный, дикий фольклор
дерновины и кремня,

весь насквозь состоящий из говоров и говорков,
из разлапистых, цепких,
занозистых или зубчатых,
и не данных людьми, но на звучность людских языков
налагающих свой отпечаток;

и прислушаться к ним —
словно лечь на рогожу ничком,
или, — лучше сказать, — как споткнуться на сломанных сучьях
и ладонь ободрать себе,
или шагать босиком
по бугристой тропе, куда ветер намёл приставучих
длиннохвостых семян,
или попросту кубарем вниз
с косогора катиться, —
сквозь тёплую синь медуницы,
под пестрящие стрёкот и свист.

Прежде комья земли и тяжёлый распаренный воздух,
а из них — человек.
Как болячка, свербит диалект
в привыкающем ухе, и едко впивается в ноздри
отличительный запах уже не чужой стороны, —
ни на что не похожий, но столь же телесный и острый,
как с пелёнок родные, которые детям чудны
и мучительны взрослым.

Их состав разбирая, получишь душок чеснока,
перегнившие доски, шматки известковой обмазки.
Сколько точности нужно и сколько заботливой ласки,
чтобы грубость создать,
вроде ржавчины и наждака,
и дремучую косность, к которой почти без опаски,
точно к холке дворняги, сама подаётся рука.

.

.