.

.

Взвесишь свет на ладони — выходят неравные доли
пепла, пыли и соли,
навеянных с горных дорог,
и немного летучих, едва уловимых добавок:
капля спирта на травах
и хитин муравьиный, растёртый почти в порошок,
словно в ступе знахарки,
и маркий растительный сок —
перезревшего мирта, а может быть, ягоды волчьей.

То, что видишь воочью,
когда в грязноватый песок
окунаешься взглядом, — и нет вещества благородней,
и страны ни одной
не полюбишь взаправду, пока не застанешь в исподней
деревенской рубахе —
под нею же камень сквозной
и густой перегной,

и стучит, как часы, нелюдимое тёмное сердце.

Если лучше всмотреться —
не так-то и много сырья
было взято для мира,
и только смешением разных
минералов и газов
от плоти отлична земля, —

эта с розовой кожей, с её волосками сухими,
из-под ног, вся как есть, уходящая в мел и триас,
в ископаемость руд, из которых великий алхимик
выплавляет и нас, —

а из нас ещё что-то, чего человеческий глаз
никогда не охватит,
что ложится в могилы, как дети ложатся в кровати,
и другое, что долго горит,
отлетая в зенит и дымков серебристую привязь
обрывая.

И всё,
что от наших имён говорит,
что нас делает нами, — не больше, чем тонкая примесь,
как слюда и пирит.

.

.