.

.

Прежде ясных небес
будут реки огня и потоки сернистого пара,
комья чёрного пепла, кровавая сыпь реальгара
на оплавленном камне,
раскатистый взрывчатый блеск,
и бурлящее в безднах, объятое сладостным жаром,
первозданное тесто всего, что мы видим окрест.

Век за веком Гефест
ни на миг не бросает работы своей кропотливой.
Под могучей рукой выгибаются дуги заливов,
проседают хребты и с насиженных издавна мест
континенты сдвигаются.

Лезвием остроугольным
он снимает излишки.
Обводит, как прорези глаз,
котловины и выемки, прежде чем влагой заполнить —
белопенной, рокочущей,
или же липкой, зелёной,
где скользят водомерки и булькает гнилостный газ.

Может лавой плеснуть, и куски сотворённого враз
обращает в пустыни —
оттого, что устал, выполняя высокий заказ,
по другой ли причине, —
но с любовью чеканит извилины горных террас
и пологие склоны, которые солнце отдаст
бересклету, сосне, можжевельнику и бирючине:
всей ветвистой родне, прославляющей в буйном цвету
волю почвы и света.

А если склониться к щиту,
различишь и другое в его прихотливом узоре:
деревушку на взгорье, бороздку обжитой земли,
новостройки вдали, над обтрёпанным краешком моря,
и полоски дорог,
где, пока ещё только намечен
самым тонким резцом, одиноко бредёт человечек:
приглядись, и проявятся сизый табачный дымок
и короткая тень, мельтешащая около ног,
как игривый щенок,
норовящий схватить за штанину. —

То, что вечная жизнь заповедует смертному сыну,
уходящему в бой.
Что пребудет с тобой
до кончины и после кончины.

Что ты знал или помнил с начала младенческих дней,
но в подробностях понял на скалах Флегрейских полей,
в раззолоченных дебрях репейника и розмарина,
словно Мастер кивнул — и обломки природы твоей
сочетал воедино.

.

.