.

.

Не заметишь и сам, как сподобишься горестных таинств,
напитаешься ветром,
напьёшься дневной теплоты,
осветлишься в пыли — и себя отделять перестанешь
от всего, что не ты.

Тень скользит по песку, как скользили бы нежные пальцы
по лицу дорогому, — а тело в себе узнаёт
те же кремний и кальций,
что в залежах горных пород,
те же фосфор и йод,
что во влаге морей и болот,
и растворы солей,
и железную бурую окись.

Раз поймёшь эту истину — словно магический фокус
разгадаешь в себе,
и из всех поднебесных забот
только ту и оставишь, что двигаться вверх и вперёд
сквозь себя самого, за себя же хвалу воздавая:

это — зодчему мира, чертившему твой небосвод,
это — скульптору мира, ваявшему дали без края,
это — сумеркам мая,
а это — июльской жаре,
это — мудрости мира в лазоревом ярком оплечье,
это — нищенству мира, прикрытому шкурой овечьей,
и бездвижью полудня, и дрожи листвы на заре,
и невнятице трав, и слогам человеческой речи.

Так сегодня и я отдаю эти строки земле —
чудесами обильной, великой земле италийской,
той, что долго спала и внезапно очнулась во мне
от беспамятной дрёмы —
со всей своей тёмно-слоистой
вулканической почвой,
со шрамами древних борозд,
с куполами церквушек, с пластинами кровель внахлёст,
и асбестом, и туфом, и взглядом своим васильковым,
и потеющим лбом, —

вся проснулась во мне и тяжёлым моим языком,
по привычкам моим, одинокое молвила слово
о своём и себе.
— Но прислушаться — выйдет, что снова
о других и другом.

.

.