.

.

Рыкает гром, подымая на битву родню —
всю до седьмого колена. В раздоре, сжирающем
царства и воинства, плоть достаётся огню,
кости — пожарищам.

Тронув материю, пылью становится свет,
слово — землёй с узловатыми вздутыми венами.
Нет ничего постоянного. Крепкого нет.
Нет неразменного.

Тщетно ли смертный упорствует? Дни напролёт
спорит с утёсами. Строит гнездовья в воронках
дремлющих кратеров. Оползень за ночь сойдёт;
в красном потоке никто не заметит обломков

тёсаных плит с силуэтами выпуклых тел, —
кротких, неловких, как будто гигант захотел
высечь из камня любимые в детстве игрушки:
львёнка, лошадку, быка.

Глыбами катятся бедствия.
Чья-то рука
храм из руин воздвигает; другая безжалостно рушит.

Дальше — холмы с засыхающей кровью на лбах,
пряди бурьяна на содранных глиняных скальпах.
Сыплются выстрелы. Им отвечают впотьмах —
где-то в горах —
грозовой артиллерии залпы.

Длится эпоха, как тянется грубый рельеф,
траченный ветром, дождями и пулями правленный.
Поровну, поровну смешаны нежность и гнев
в камне и пламени.

Эти картины в моих отразились глазах,
или, восстав от забвения,
к сердцу прихлынули.
Что ты теперь мне, Армения,
что мне Арцах,
ваши морщины и дряхлые веки орлиные?..
Что мне ваш пепел и ваш стекленеющий прах,
воздух свирепый, кинжальная стужа в зубах,
что ваша доля — не чуждая, но отчуждённая,
вдаль уходящая, прочь ото всех и всего,
молча несущая девство своё и вдовство
под покрывалами чёрными?
Что мне ваш голод, ревущий на осыпях скал?..

Мимо бы он просвистал,
если бы не было слышно, как всё здесь твердит
с чёткостью самоубийственной
хрупкую правду людскую — и влитую небом в гранит
истину.