.

.

Пока простор, колеблемый шагами,
развёртывает ветреные карты,
пока над загорелыми полками
полощутся зелёные штандарты,

пока листва, пестря перед глазами,
смыкается в лучистые пролёты, –
как троечник, спешащий на экзамен,
ты на ходу придумываешь, что ты

расскажешь расцветающему богу,
встающему из бездны небывалой.
– Господь любви, я видел здесь так много,
как только мог, и взял себе так мало,

как ты велел: пригоршню жёлтой жажды,
полудня алебастрового слепок,
раскрашенный мелками и гуашью,
ожог на память, эхо напоследок.

Не я летел по пыльным параллелям
на зов неутолимости дорожной,
а сквозь меня, бессчётные, летели
твои «ничто», «нигде» и «невозможно»;

я был живой ворсинкой капилляра
для мира, утекавшего по капле.
Зрачком для света. Выходом для жара.

Не так ли?