.

.

Так легко, с закрытыми глазами,
принимая жребий наугад,
человек меняется местами
с гарью дня и ржавчиной оград,
с шепотком просевших перекрытий,
где тайком пирует победитель,
ласковый замедленный распад.

Треплется в лазури заоконной
терпкий смог, мазутный ветерок,
жёрнов эры, солнечно-бетонный,
растирает серый порошок,
пепел человеческий и божий,
и никто его не превозможет,
никогда никто не превозмог.

Всё дробится, стелется, клубится:
жалкий миф, растерянный язык,
раскрошённый в мелкую крупицу
молчаливый честный материк;
всё спешит просеяться сквозь дыры
ветхого, тончающего мира,
сквозь себя – и в бездну напрямик.

Это значит: как для поцелуя,
лепеча невнятные слова,
подойти, притиснуться вплотную
к золотой руине вещества,
заклепать бессмысленной собою
устьице ближайшей из пробоин,
где жужжит и свищет синева,

вплавиться в разбитую коросту,
пустоту предсмертную тесня.

Это я – пробоина, и воздух
с тихим воплем хлещет сквозь меня,
вымывая выцветшие блёстки,
черешки, отсохшие отростки,
грязь и свет, покуда в свой черёд
кляп земли, засаленный и жёсткий,
и моей гортани не заткнёт.