Ни асфоделей нет, ни фиалок, ни гиацинтов —

как говорить с умершими?

Умершие знают один лишь язык цветов,

потому и молчат.

Путешествуют и молчат, терпят и молчат.

Мимо пределов, где боги сна обитают,

мимо пределов, где боги сна обитают*.

Если я начну петь, я закричу,

и если я вскрикну –

милоцветы прикажут молчать,

подымая лиловую ручонку младенца-араба

или поступь гусиную в воздухе.

Как это сложно и тягостно: мне живых недостаточно,

оттого,  для начала, что они не говорят, и ещё

оттого, что я должен посовещаться с умершими,

чтобы двинуться дальше.

Иначе нельзя. Едва я смыкаю глаза,

спутники рвут серебряный шнур

и пустеет бутылка ветров.

Я наполняю её, а она пустеет

я наполняю её, а она пустеет.

Я просыпаюсь,

плавая, как золотая рыбка, в расщелинах молний,

и шторм и потоп и людские тела,

и милоцветы, как стрелы судьбы, вонзённые

в неутолимую землю,

сотрясённые судорогами,

скажешь, словно их погрузили в кузов дряхлой повозки,

несущейся по разбитым дорогам, по старым булыжникам,

милоцветы, негритянские асфодели.

Как научиться мне этой религии?

Любовь была первым, что создал Господь.

Потом начинается кровь,

и жажда крови,

распаляемая, будто солью,

семенем тела.

Первым, что создал Господь, был долгий путь —

где-то там дом

с дымком голубым

со стареющим псом

возвращения ждущим, чтобы спокойно издохнуть.

Но мне должны рассказать мертвецы —

милоцветы заставляют их молчать,

как морскую пучину или воду в стакане.

А спутники остаются в палатах Цирцеи —

милый мой Эльпенор! Бедный дурень, мой Эльпенор!

Или ты их не видишь? —

кричащих “Спасите нас!” —

на угольно-чёрном хребте острова Псара.

 

Трансвааль, 14 января 1942 г.

 

*Одиссея, ΧΧΙV, 13