.

for Ittay Sh.

.

.

Этот свет неотступен и страшен,
но дороже, чем всякий иной:
это свет обречённости нашей,
ослепительный жар проливной.

Он течёт ручейками по коже,
полыхает на радужках глаз,
и какое объятье надёжней
пустоты, обнимающей нас?

Как влюблённый, ликует изгнанник,
притерпевшийся к злому  житью,
сыплет по ветру, плещет на камни
неуёмную нежность свою,

и не сжатый ли пальцами воздух,
не кочевья ли голод бесслёзный,
не тоски ли своей торжество
он прославит над солнечной бездной
перед тем, как бесследно исчезнуть
в невозможности, несшей его, –

несвершённый, неузнанный, будто
и не жил, а украдкой прошёл
по задворкам чужого уюта,
по околицам глиняных сёл,

отгоняя щемящую зависть,
обмирая под каждым окном,
где нездешнее близким казалось
и безвестное мрело в родном.

Колыхались прозрачные ткани,
отуманенный блеск расстояний
был неверен и неумолим,
и таинственный памятный облик
ждал повсюду, – но зыбкий, неполный,
умалённый собою самим.