.

.

Теперь он сам себе невыносим,
усталый голос памяти и крови,
и только ждёт, когда его укроет
змеиным сном, песком переливным.

Врождённый человеческий закон,
не выдержавший собственного роста,
лежит, как рассыпающийся остов,
так обнажён и так опустошён,

как будто жизнь, пресытившись враждой,
ушла от нас в сопенье бессловесных,
к смолистым дебрям,  зарослям и безднам,
к утробам, полным йодистой водой,

как будто даже солнце зареклось
просвечивать историю насквозь,
напитывать столетия – и светит
уже не здесь, а в снящейся стране,
где всем, что есть, владеют наравне
растения, животные и дети.

Так душен ум, так тягостны слова,
как будто дух, постигший их сполна,
не может быть, растрачиваясь всуе
на нашу ложь – и мечется, тоскуя,

и только хочет в пыль и тишину,
к жужжащему ромашковому дну,
в степную горечь, в ласковую чужесть
пустой земли,
где не ужасен ужас.