.

.

Вот мы и здесь пообвыклись.

Освоили блёклость, безликость,
скудость эпохи. Обжили белёсую муть.
К новым вещам притерпелись и новому быту,
к новой природе, бензиновой плёнкой покрытой,
смогом затянутой.

Стоит поближе шагнуть —
нежностью скорбной пахнёт, а едва отдалишься от дома —
совесть тебя истерзает,

и вспомнишь, как хмуро встают
перед восходом, из сизой игольчатой дрёмы,
башни высоток;
за стёклами брезжит уют —
наш коммунальный, окраинный,
многоэтажный;
в розовом зареве кряжи бетона плывут, —
словно бумажные.

Большего сделать не волен,
путаясь в собственных снах, окунаясь в мерцающий дым,
движется вдаль человек. — И, в какую бы пропасть ни шёл он,
следуют боги за ним:
чуть различимы, печальны, легки на помине.

Нет ничего, что казалось бы нам неживым.
Струйки тепла пробиваются сквозь алюминий
или цемент.
Излучаются.
Солнечным брызжут, и синим.

Мир обновляется, тронутый тайным огнём,
очеловеченный. В нашем невидимом свете
переплавляется.
Сами того не заметив,
так мы когда-нибудь всю пустоту обживём.

.
.