.

.

Не стоит пояснять, что мне не хватит слова
на эти рыжий мрак и обморок багровый,

где видно наяву, как корчилась и крепла
под толщами слежавшегося пепла

история земли; как тягостно и рдяно
сочилась из-под линз обсидиана,

как трескалась в огне, вздувалась волдырями,
и снова, и ещё, мощнее и упрямей,

пока не создала из горечи угрюмой
того, что стало мной: невычисленной суммой

всех мыслимых эпох, умноженных когда-то
на бездну невозврата.

От бренности моей, стремительной и шаткой,
пронизанной насквозь чудовищной нехваткой

просторов и полнот,

какой-то древний прах сподобится остаться,
как россыпи кремней на склонах Арагаца,

и всё переживёт.

.

.